– Из-за женщины?

Он пожимает плечами, показывая, что этого он не знает, но нисколько не удивится, если все окажется именно так.

– Почему не известили семью? – восклицаю я.

– Откуда мне знать... Обратитесь в полицию... Я благодарю его, стираю воображаемую слезу в углу глаза и сматываюсь, сказав, что приму необходимые меры, чтобы забрать тело своего несчастного родственника, которое собираюсь предать погребению достойным образом.

Из морга я еду в Сюртэ и спрашиваю дивизионного комиссара Рибо. Это мой старый корешок, с которым я сдружился, еще когда мы оба работали в Париже. Он разожрался как боров, и его глаза растворяются среди толстых щек, как таблетки сахарина в стакане горячей воды.

– Привет, Толстяк! – говорю я.

Он хмурит брови, отчего его глазки исчезают совершенно.

– Да это ж Сан-Антонио! – наконец выговаривает он.

– Во плоти и в костях, но с меньшим грузом жира, чем ты! – отвечаю.

Он мрачнеет. Все толстяки мрачнеют, когда их поддразнивают.

– Ну-ка встань, я хочу увидеть твой дирижабль во всей красе!

– Месье все так же остроумен, – ворчит он.

– Совершенно верно, – отвечаю. – Это помогает убить время... Мы убиваем так много людей, что надо как-то разнообразить себе жизнь...

Я пожимаю пять савойских сосисок, воткнутых в головку сыра, что вместе составляет его руку.

– Ну, чего новенького? – спрашивает он.

– Я хочу пить...

– Пошли в бистро, тут совсем рядом. У меня есть бутылочка анисового ликера.

– А в провинции умеют неплохо организовать жизнь! – замечаю я. Он хмурится.

– Не смейся над провинцией, в ней есть много хорошего. Мы спускаемся в его бистро, и он начинает расспрашивать о моей личной жизни: – Как поживает Люлю?

– Какая Люлю? – уточняю я.

– Но... Киска, с которой ты был, когда я уезжал из Парижа!

Я разражаюсь громким хохотом.

– Что стало с твоей зеленой рубашкой в полосочку? – спрашиваю я.